Кира Михайловская - "В другой раз" 1974г.

Алтай

КИРА МИХАЙЛОВСКАЯ

В ДРУГОЙ РАЗ

повесть

МОСКВА «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА» 1974


  Когда я поеду в Африку… Вот вы уже и смеётесь, не верите, что я поеду в Африку. И никто мне не верит. Думают, что я вру. Про всё: что собаки смеются, и что трамваи без рельсов бывают, и что бушбэби со мной за одним столом в «Мороженом» сидел. Говорят, что это враньё, а на самом деле вот как всё было.

  Я в субботу в детский сад не пошёл. Меня в суб­боту мама с собой в библиотеку взяла. Там, в библио­теке, мамина работа. Туда очередь стоит: это такая библиотека, что все только в неё и хотят попасть, все в очереди стоят, а мы с мамой без очереди про­ходим. И все на нас смотрят и нам завидуют.
  Мама сразу же, как пальто снимет, хватает свои карточки и быстро-быстро начинает на них писать что-то. Мне мама говорит:
— Извини, пожалуйста, у меня работа, мне не­когда. А ты порисуй.
Карандаши лежат на столе и бумага тоже, но у меня этих рисунков уже тыща и про всё есть: про город, про черепах, про войну и даже джемперо на палочке.
Мама говорит:
-Что это за джемперо? Ничего не понимаю! Ты лучше что-нибудь другое нарисуй! Не такое глупое!

А я говорю:
-Что не такое глупое?
А она говорит:
-Африку.
Сама сказала: «Африку» — и сама ушла. Я взял два карандаша, зелёный и жёлтый, и нарисовал картинку. Потом походил по комнате. Потом посмотрел в окно.
Тут мама пришла.
-Нарисовал? — говорит. — Что же это у тебя в Африке ёлка? Почему? В Африке пальмы растут, а не ёлки. Вот посмотри, — и достала с полки книжку.
Пыль с книжки влетела мне в нос, и я чихнул.
Картинка ничего была, интересная картинка. Там дерево волосатое, и наверху с кисточкой. Мама сказала:
-Называется пальма.
А внизу на земле под пальмой сидит зверь. Он мне сразу понравился. Я спросил:
-Кто это?
А мама сказала:
-Бушбэби.
Кто это «бушбэби»? — спросил я.— Такого зве­ря нет.
-Есть, — сказала мама.
-У нас есть?
-В Африке есть.
-А почему у нас нет?
-Не знаю, — сказала мама.
-А это кто: обезьянка или медвежонок?
-Не обезьянка, не медвежонок. Это бушбэби.
Я не верил, не мог поверить, что может существо­вать такой замечательный зверь: не обезьянка, не медвежонок, с круглыми глазами, и к тому же «буш­бэби»—это надо же, чтобы у зверя было такое имя!
Мама уселась писать карточки, а я стал рассмат­ривать бушбэби.И чем больше я на него смотрел, тем больше он мне нравился. На другой странице была другая кар­тинка, и в книге много было разных зверей и цветы. Но я ни на что не хотел смотреть. Даже на слонов. И когда мы шли с мамой домой, я спросил:
— А что они едят, эти бушбэби?

-Не знаю, — сказала мама, — что-нибудь фрук­товое, наверное. Там, в Африке, очень много фруктов.
-А где они снят?
-На дереве, наверное.
-Как это? — спросил я.
-Многие животные замечательно устраиваются на дереве. На ужин мы купим кефир. Ты будешь пить кефир? — спросила мама.
-Нет. А они и правда такие пушистые, как на картинке?
-Правда, — сказала мама. — Они пушистые, ве­сёлые, добрые и пьют кефир.
-Нет, они не пьют кефир! —закричал я, потому что мама сказала неправду.
-Пожалуйста, не кричи, — попросила мама.— Я тебе расскажу про бушбзби завтра. Я прочту про них в книжке и тогда расскажу тебе, что они едят и где спят. Ты будешь есть колбасу или сыр?
-А их много? — спросил я. — Сколько их на
земле?
-Их было очень много, — ответила мама, — но их истребляли люди, и теперь их осталось очень мало.
-Как это — истребляли?
-Убивали, — сказала мама.
-Зачем?
-У них очень красивый мех, из меха шьют воротники. Вот на воротники их и убивали. Так что же мы будем есть на ужин?
Я остановился.
-Что мы будем есть на ужин? — спросила мама ласково.
-Ничего, — сказал я.
Мама помолчала немного, ждала, наверное, что я тронусь с места, а потом сказала тихо:
-Я устала и не могу спо­рить с тобой.

Она стала говорить про мой характер, про аппетит и про кефир, а я думал про бушбэби. Я не хотел идти домой и есть что-нибудь, раз таких замечательных зверей стреляли на воротники, стреляли так дол­го, что их стало мало на земле — совсем несколько зверей.
-Один человек,— сказала мама,— вот так стоял- стоял, пока под ним не сделалась большая яма. И он в неё провалился.
Лучше я провалюсь, чем пойду. Потому что де­лать воротники из маленьких пушистых бушбэби… Вот буду стоять на одном месте всю жизнь.
-Сколько их осталось? — спросил я.
-Не знаю, — сказала мама. — Но если ты сто­ишь из-за бушбэби, то это совершенно напрасно. Известны случаи, когда животные вымирали, но че­ловек брал их под защиту и они разводились снова. Вот, например, было такое животное — бизон. Этих бизонов в Америке было миллион, но люди стреляли бизонов, и бизоны почти перевелись. Тогда люди ре­шили взять бизонов под охрану, и бизоны развелись снова. Сейчас их много. И для бушбэби не всё кончено.
-Если их охранять и защищать от охотников, то их станет так же много, как раньше.
Тогда я сдвинулся с места. Я уже знал, что нужно делать. Нужно ехать в Африку защи­щать и охранять бушбэби.
* * *
Но как же поехать в Африку, если каждый день надо ходить в детский сад?
Мама утром подходит и стоит около кровати. Смотрит на меня, думает, я сплю. А я не сплю.Я давно проснулся, лежу и про бушбэби думаю. Я их спасать должен: их немного осталось. Может быть, всего один.
Мама говорит:
-Вставай! Ты не спишь, я вижу!
Я открою один глаз, мама улыбается:
-С добрым утром!
Значит, опять надо идти в детский сад! Я иду, а сам думаю, как я туда, в эту Африку, один добе­русь. Одному мне туда не добраться — это ясно. Вот если бы с кем-нибудь… Мама не поедет, ей даже про Африку говорить ничего нельзя, а то она за мной следить будет. Может, с Алёшкой поехать? Мы с Алёшкой дружим, всегда вместе дерёмся. И вдвоём- то мы с ним в Африке не пропадём.

На зарядке я за Алёшкой стою.
Воспитательница говорит:
-Руки вверх, в стороны, вниз!
А я тихонько говорю:
-Алёшка, давай убежим!
-Куда? — спрашивает Алёшка.
А воспитательница говорит:
-Вниз, Алёша, вниз!
А я тихонько говорю:
-В Африку!
Начался бег на месте, и такой топот стал, что ничего не слышно. Алёшка бежит на месте, а у само­го волосы оттопыриваются и уши шевелятся от любо­пытства. Ведь он про Африку ничего не знает.
За завтраком я говорю ему:
-Как думаешь: в Африке ёлки растут?..


-Бежим? — спросил я.
Алёшка согласился. Но у него зуб нижний качал­ся, и он сказал:
-Подождём, пока зуб выпадет, и тогда побежим.
Но где же она, Африка, в какой стороне от нашего
детского сада?
Как только меня мама из детского сада забрала и мы пошли домой, я у мамы и спрашиваю:
Где это, интересно, Африка такая, которую я рисовал?
А она говорит:
-Далеко.
-Где далеко?
-За океаном.
Я говорю:
-За каким океаном, где?
А мама молчит.
Я говорю:
-За каким же она океаном? Где этот океан?
Мама опять молчит.
-Ты почему не говоришь? — спрашиваю я.
-Я думаю, — говорит мама, — иду и про себя думаю. Поэтому я не говорю.
-Думаешь про себя?
-Не про себя, а про дела, — говорит мама. — Вот если бы ты был хорошим мальчиком, мы бы пришли домой, взяли плед, шторы, твоё зимнее паль­то и пошли в химчистку.
Мама стала говорить про ещё другие дела, кото­рые мы бы стали с ней делать, если бы я был хоро­шим мальчиком, а я стал думать про себя. Не про себя, а про бушбэби.
Раз мама сказала, что это за океаном, значит, туда надо плыть. Плыть надо сначала по морю, а потом по океану. Море у нас в Комарове, там у нашего детского сада дача. Значит, мимо дачи мы и поплывём. Значит, надо дождаться лета.
У Алёшки и зуб уже выпал, а лето всё не насту­пало. Чтобы не забыть бушбэби, я нарисовал его портрет и повесил на стенку. 

Уши у моего бушбэби завивались баранчиком от нетерпения — так он хотел увидеться со мной. А я всё не ехал.
И вдруг однажды мама говорит мне:
-Твой номер «тридцать один».
И показывает мне много номеров «тридцать один» и начинает пришивать их на мои вещи.
Шапочки кладу две,— говорит мама,— смотри не потеряй. Носовые платки вот здесь. А это сан­далии.
Я и сам вижу, что это сандалии, а мама всё равно повторяет: «А это сандалии».
-Да не путайся же под ногами! —сердится ма­ма. — Завтра ехать, а у нас ничего не собрано. Сядь, порисуй!
Думал-думал, что нарисовать, и нарисовал море. По морю плывёт пароход.
Куда и зачем плывёт — ясно. В море — небольшой остров. На острове — пальма.
Мы готовы ехать уж. Нас заждался бэби-буш.
Дело в том, что «бушбэби» не годятся для стихов. С «бушбэби» получаются такие стихи: бушбэби жи­вут в хлебе. На самом деле они живут не в хлебе, а в Африке. Но если бушбэби перевернуть и голову поставить на место хвоста, а хвост на место головы, то получаются замечательные стихи:
Мы готовы ехать уж. Нас заждался бэби-буш.
Мама, смотри, что я нарисовал!
-Очень хорошо, — говорит мама, — очень кра­сиво.
-Да ты посмотри как следует! У него же всё наоборот. У него же хвост на месте головы.
-Никогда, — говорит мама, — не может быть хвост на месте головы. Дай, пожалуйста, вон ту чёрную катушку. Всегда, наоборот, голова на месте хвоста.
Я прямо повалился от хохота:
-Ой, мама, это же не наоборот! Это то же самое.
Мама улыбнулась и сказала:
-Это ты меня запу­тал. Ты специально запу­тал меня, чтобы посмеять­ся. Он что же, у тебя и ду­мает хвостом?
-Да! — закричал я.— Он думает хвостом, и это замечательно!
-Не знаю, — сказала мама с сомнением.— Всё- таки лучше пусть всё оста­нется на своих местах.
И тогда я нарисовал другую картинку: бушбэби живут в хлебе.Все что-нибудь говорят. Только мама молчит. Тогда я сам говорю маме:
— Привези мой лук и стрелы. И не забудь про подводную лодку. Ты обещала. Ладно?
Мама кивает головой. Тут автобус трогается, и всё кончается, вся эта кутерьма...
Автобус наш летел как ветер, и мы доехали очень быстро. Я как увидел нашу дачу и море, так сразу Алёшку локтем в бок: бежим кровати выбирать.
А про бушбэби забыл. Вспомнил я про него толь­ко вечером, когда лёг спать.
-Алёшка, — сказал я шёпотом, — когда же мы побежим?
-Поживём немного и побежим, — сказал Алёш­ка. — А вообще-то, можно и не бежать.
-А как же?
-Будем здесь жить, шалаш построим, купаться будем.
-А бушбэби?
Алёшка зевнул.
-Нам всё равно до Африки не добраться.
-Почему?
-Далеко.
И Алёшка снова зевнул.
-Боишься? — спросил я.
-Вот ещё! Просто спать хочу.
Мы немного пожили на даче, и я сказал Алёшке:
-Смотри, берег идёт далеко-далеко, наверное, он никогда не кончается. Значит, всё равно: что плыть по морю, что идти по берегу. Значит, можно идти по берегу?
-Можно, — согласился Алёшка.
-Пойдём? — спросил я.
-Пойдём, — сказал Алёшка.
Я надел новые сандалии и взял мешок из-под калош.
-В мешок мы посадим бушбэби.
Но тут как раз у Алёшки разболелся живот.
-Не могу, — говорит он, — больно.
И даже сморщился весь, так у него болело.
-Ты, — говорит, — иди один, а мне придётся остаться.
Я говорю:
-А как же ты останешься без меня? Чем лечить­ся будешь?
А он говорит:
-Компотом в полдник. Я всегда компотом ле­чусь.
И я пошёл один.
Дорога сначала берегом моря шла, а потом по лесу. А мне-то всё равно, где идти, по лесу даже лучше, не жарко, лишь бы дорога была. Я иду и песню пою, которую сам придумал:
Я иду-иду-иду. Тра-та-та, тра-та-та. Я иду- иду-иду, тра-та-та-та-та-та!
Долго шёл, потом девчонку встретил. У этой девчонки глаза были как у моего бушбэби, большие и круглые. Я ей говорю:
-Цветы собираешь?
А она не говорит, а только головой кивает.
Я ей говорю:
-Много цветов?
А она опять головой кивает.Я ей говорю:
-Ты говорить умеешь?
И опять она головой кивает.
Я ей говорю:
-А где Африка, не знаешь?
И тут она говорит:
-Знаю.
И показывает направо. Я пошёл направо и при­шёл к реке.
На реке водопад, белый, большой. И около дом стоит. Из дома человек вышел. Остановился и смот­рит на меня, как я пустым мешком махаю.
-Откуда же ты, брат? — он мне говорит.
Я говорю:
-Из детского сада, из Комарова.
Он удивился:
-Ничего себе,— говорит,— а куда собрался? Да­леко ли?
Я не хотел говорить, но он таким замечательным человеком мне показался: высокий, лохматый, весё­лый, — и я сказал:
-В Африку!
Он ещё больше удивился.
-В Африку? — говорит. — А зачем?
И я объяснил ему про бушбэби, и как их убивают, и что, если их не спасти, их не останется вовсе. Спасать надо срочно.
-Дело хорошее, — сказал этот человек. — Я бы сам с удовольствием с тобой пошёл, но вот службу не могу оставить. Электростанцию.
-Станцию? — спросил я.
Рядом с домом ни рельсов не было, ни будки, ни поездов.
-Электрическую станцию.
-Здесь электричество останавливается?
-Не останавливается, а отправляется. Это стан­ция отправления. Вот лампочка у тебя дома горит?
-Горит.
-Электричество в неё по проводам бежит?
-Бежит.
-А откуда бежит?
-Отсюда! — говорю.
-Молодец, — говорит, — схватываешь! (Хотя я ничего не схватывал, у меня в руках мешок был.)
Он уставился на мешок и замолчал.
Тогда я мешком помахал и сказал:
-Пустой. Для бушбэби. Я его сюда посажу.
-Мысль неплохая, — сказал человек. — Но ему ведь душно будет. Представляешь: в мешке. Давай лучше в мой портфель, а?
-В портфеле жёстко. И темно.
-Тогда в авоську. Вот в авоську — это удобно: и светло, и нежёстко, и много воздуха.
-В авоську нельзя.
-Это почему же?
-Не вынести будет. Увидят. Охотники увидят. Ведь из них делают воротники, из бушбэби. Они пушистые, как кошки. Поэтому на них так и охотят­ся. Они — не хищники. Они защититься не могут. Это вроде обезьянки или маленького медвежонка. И добрые.
-Тогда ты прав. Надо в мешок. Только вот что: в мешке надо дырку сделать. Для вентиляции. Знаешь, что такое вентиляция?
-Знаю.
-А мешок не жалко?
-Нет.
-Откуда такой мешок?
-Мама шила. Для калош. Вот номер «тридцать один». Это мой номер. Он везде, на всех моих вещах. И на штанах — вот, на поясе.
-Хороший номер—«тридцать один». А мама знает, что ты ушёл за бушбэби?
-Нет. Знает только Алёшка. Он со мной хотел идти, но у него живот заболел. Он лечиться будет… Сейчас который час?

-Шестой.
Тут я вспомнил про полдник. Они уже поели и все, наверное, разошлись, и один только Алёшка сидит и жуёт ватрушку с творогом, потому что он медленнее всех ест и всегда выходит из столовой последним. Зато он быстрее всех пьёт. И он, навер­ное, выпил весь компот — и мой и свой, а косточки от абрикосов собрал в карман, чтобы разбить кирпи­чом после. Мне ничего не жалко: ни ватрушки, ни компота. Жалко косточек от абрикосов.
-Темнеть уж скоро начнёт, и в Африку тебе, пожалуй, сегодня не добраться. Чего же ты так позд­но вышел? Вот если бы как-нибудь в другой день… Я бы сам с удовольствием составил тебе компанию. Мы бы пошли вдвоём. Знаешь, брат, мой тебе совет: не путешествуй один, а бери в дорогу друга — вдвоём ведь веселее, верно?
-Я же сказал, что у него живот заболел.
-А ты бы переждал. Не очень ведь срочное дело.
-Я долго ждал.
-Раз уж столько месяцев ждал, так ещё немно­го смог бы!
-Сколько — немного?
-Ну, дня три, четыре. Погоди: вот я освобожусь и в первый же выходной приеду к тебе.
-Это правда?
-Самая настоящая правда. Сейчас мы с тобой вернёмся в детский сад, и ты будешь ждать меня. Ждать до тех пор, пока я не приеду. Договорились? А сейчас двинемся в Комарове. Идёт?

… Интересно, Алёшка все косточки съел?

-Нет такого имени, и никакого Удивидя не существует, всё ты выдумал, и Африка тут ни при чём, ты сбежал из детского сада потому, что ты непослушный и не понимаешь, как маме трудно.
Маму вызвали в детский сад, потому что я убе­жал. Она приехала, а у нас тихий час должен начаться. Воспитательница говорит:
-Ладно, мы тебе разрешим посидеть с мамой, так и быть.
Но лучше бы она не разрешала. Мама мне всё рав­но не верит, что я убежал в Африку и что в следую­щий раз мы отправимся вдвоём с Удивидем. Она го­ворит— нет никакого Удивидя. А пока она говорит и сердится, я стих сочинил: «Мы пойдём, теперь нас двое. Удивидь и я».
Мама замолчала, и тогда я сказал:
-Хорошо, пускай я непослушный. Пускай я всё выдумал. Но зачем я взял мешок?
Мама тут ещё больше удивилась и сказала тихим голосом:
-Какой мешок?
-Я взял с собой мешок из-под калош, ну тот, который ты шила, ну что ты смотришь? Ещё в про­шлом году— зелёный такой,— я в этот мешок поймаю бушбэби. Мы пойдём с Удивидем и поймаем!
-Нет никакого Удивидя, — сказала мама.
А я закричал:
-Есть!
И тогда мама сказала:
-Где же он?
И я сказал:
-Здесь!
Мама оглянулась: мы с ней сидели на площадке в детском саду, и был тихий час, и было тихо, и никого не было. А Удивидь сидел в это время на своей электростанции и вспоминал меня. Но он ведь мог быть и здесь… Вот если бы он приехал, услышал бы, как мама меня ругает, и встал за сосной, и стоял бы и слушал, чтобы потом, когда меня начнут особен­но ругать, спасти меня. Ведь могло бы так быть?..
-Ну, где здесь? Здесь нет никаких людей.
-А он и не человек.
Мама посмотрела наверх, на сосну.
-Кто же он? Птица, что ли?
-Ага. Птица.
-А может быть, белка?
-И белка.
И тут мама засмеялась и сказала:
-Вот ты и попался, врунишка! Человек не мо­жет быть и птицей и белкой одновременно.

-А только птицей человек может быть? — спро­сил я, и мама сказала мне тихо на ухо:
Мне с тобой трудно.
И я тоже тихо сказал на ухо маме:
-Мне с тобой тоже трудно.
-Ну, мне пора ехать,—сказала мама. — Ты обещаешь больше никуда не убегать?
А мне в «никуда» и раньше не хотелось убегать, и я сказал:
-Обещаю.
Я сдержал обещание. Только один раз я ушёл — ушёл, а не убежал. Ведь должен, в конце концов, приехать Удивидь, ведь он мне обещал.
Я пошёл встречать Удивидя, и это не считается «убежал».

На платформе никого не было. Я сел на скамейку и стал ждать. Рельсы разбегались в разные стороны и блестели, как перевёрнутые санки. Интересно, куда можно уехать по этим рельсам? В Ленинград? В Мо­скву? А может быть, даже в Африку? Вот приедет Удивидь, мы сядем с ним в поезд...
-Ты что это сидишь? Кого ждёшь?
Рядом со скамейкой стоял толстый человек в си­нем пиджаке, и на рукавах нарисованы молоточки. Серебряные такие молоточки, очень интересные. Они вроде бы даже стучали: тук-тук, тук-тук.
-Это что? — спросил я и показал на молоточки.
-Железнодорожный знак.
И тут я увидел, что у человека из-под носа растут мохнатые чёрные усы. •
Наверное, механические, потому что они всё вре­мя двигались.
-Что же ты здесь делаешь?
Усы задвигались.
-А вы железнодорожник? А зачем у вас флажок?
-Чтобы поезд пропустить. Я подниму жёлтый флажок, поезд спокойно поедет вперёд, — значит, путь открыт. А если я подниму красный флажок, поезд остановится. Вот сейчас мы достанем наш фла­жок, потому что должен подойти поезд.
Он достал жёлтый флажок и выставил вперёд, и мимо нас с грохотом проехал тяжёлый длинный поезд. Поезд вёз доски.
-А куда это он повёз доски? — спросил я, когда поезд уехал.
-В Ленинград. Где-то в Карелии спилили де­ревья, наготовили досок, а теперь отвезут их на фаб­рику. А теперь я тебя спрошу, а ты отвечай мне. Что ты здесь, на станции, делаешь?
Мне не хотелось отвечать. И я сказал:
-А вы слышите, как стучат молоточки?
-Какие молоточки?
-Вот эти.
Усы полезли вверх.
-Ха-ха-ха! — сказал железнодорожник.— Ты хитрый, но меня не проведёшь. Так зачем ты сидишь здесь?
-А везде есть светофоры? — спросил я.
-А зачем ты здесь? — спросил железнодорож­ник.
-А когда будет следующий поезд? — спросил я.
-А кого ты ждёшь? — спросил железнодорож­ник.
Взрослые всегда выходят победителями, и я ска­зал:
-Я жду одного человека.
-Маму?
-Нет, не маму.
-Папу, значит.
-Нет, не папу.
-Бабушку?
Он мне совсем не нравился. И я, чтоб он отстал от меня, сказал: Я жду одного человека.
-А откуда он приедет? Из Ленинграда?
-Нет, с электростанции. Он работает на электро­станции.
-Как же он бросит свою электростанцию и при­едет? Ведь электричество перестанет бежать по про­водам, и поезда перестанут ходить.
Вот об этом я не подумал. И правда, раз идут поезда, раз зажигается светофор — значит, Удивидь там, на месте, и значит, напрасно я жду его здесь.
-Ты сидишь здесь два часа, а дома, поди, с ног сбились. Тебя ищут. Дома-то знают, куда ты ушёл?
Я слез со скамейки и пошёл. Зря я сидел здесь, зря ждал Удивидя и зря надеялся.
-Ты что же это так уходишь, не простившись? Послушай, что я тебе скажу. Вот видишь, ходят поезда, и товарные, и пассажирские, но никогда они не сталкиваются, никогда на станции у нас нет ника­кого беспорядка. Почему? Потому что движение по­ездов регулирует диспетчер, он указывает, какому поезду на какой путь стать и как ехать. И машинист ведёт свой состав по строго указанному пути. Это на­зывается дисциплина. И если бы какой-нибудь маши­нист нарушил дисциплину и поехал не туда, куда ему нужно, а туда, куда ему хочется, получилось бы что? Ну, почему ты молчишь? Получилась бы авария и катастрофа. Поезда бы налетали друг на друга, ле­тели под откос и разбивались. Ты меня понял? А те­перь дай мне руку и держи маленький молоточек. Ты слышишь, как он стучит?
Он и вправду стучал, этот серебряный молоточек. И всё время, пока я бежал до детского сада, он отстукивал про поезда, железные дороги, Удивидя и Африку.

Я бежал со станции в детский сад и думал, что я поезд.
-Ппух-ппух, ппух-нпух! Я лечу во весь дух, тарахчу колёсами, оставайтесь с носами. — Конечно, надо было сказать: с носом или с носами, но тогда получилось бы некрасиво. — Тпрух!
Я стоял перед калиткой. Значит, я приехал. Зна­чит, надо идти в детский сад. Но рельсы, как назло, в детский сад не вели. Там, за оградой, не было никаких рельсов, а была зелёная трава, и на траве лежала кошка. Я ведь мог задавить кошку. Ведь она не знала, что я паровоз, и спала, сколько я ни пых­тел. И я поехал не в детский сад, а около детского сада. Зелёный забор бежал быстро-быстро, и дощечки перегоняли друг друга.
-Ппах-ппах, ппах-ппах! Я лечу на всех парах, я — зелёный паровоз, всех, кто хочет, я везу. Бес­платно. Билетов не надо брать.
Стоп! Забор заворачи­вает, и паровоз тоже заво­рачивает.
-Джих-джих, джих- джих! Всех везу: и вас, и их — залезайте поскорей и поехали скорей.
Хорошо настоящему поезду. Он всё время идёт прямо, а у моего паровоза уже голова закружилась.
Мой зелёный паро­воз в детский сад меня привёз.
Кошка лежит на траве, как и лежала. Я открываю калитку и захожу во двор. Там, за забором, я былбольшим паровозом, а тут, во дворе, я — маленький мальчик. Такой маленький, что могу потеряться в траве. Или пройти по усам кошки. А не спрятаться ли у неё в ухе? Там, наверное, мягко, тепло, и оттуда можно всё видеть. Я разглядываю кошкино ухо, по­хожее на домик. Кошка будет бегать по двору, хо­дить в спальню, столовую, на кухню, и я буду всё знать, что где делается. А самому мне ничего не надо делать, ни застёгивать сандалии, ни есть суп, ни чистить зубы.
-Вот ты где!
Я смотрел и глазам своим не верил. Передо мной стоял Удивидь. Я закрыл глаза. «Март, апрель и ме­сяц май — что неправда, исчезай!» Открыл. Удивидь стоял передо мной, смотрел и улыбался.
-Здравствуй! — сказал я. — Ведь ты ко мне приехал?
-К тебе.
Сердце у меня в животе прыгало, как опилочный мячик на резине. Это от радости.
-Пойдём в спальню, — сказал я.
В спальне, там, где никто не знал и не догады­вался, за печкой, в углу, лежали важные вещи: розо­вая ракушка, кусочек блестящей слюды и якорь. Ракушка была домом улитки, слюда — деньги для червяков, а якорь — просто якорь. Мы с Алёшкой сняли его со старого кителя Алёшкиного дедушки, и потом я выменял его у Алёшки на хоккейный шлем. За это мне ещё здорово влетело от мамы. Шлем стоил два рубля, а якорь ничего не стоил, но шлем был игрушечный, а якорь настоящий, морской, старый, облезлый, может быть, даже военный. Его я и подарю Удивидю.
-Это очень важная вещь, — сказал я, — ведь правда, это важнее ракушки?

Удивидь достал из кармана маленькую чёрную коробочку. В коробочке под стеклом дрожала стрел­ка. Половина её была синей, половина — красной.
-Эта стрелка показывает направление: север, юг, восток, запад. Я думаю, и тебе она пригодится. Ты всегда и везде носи с собой компас. Договори­лись?
Я сунул компас в карман, и что-то мне там попа­лось, что-то прохладное. Я вспомнил: молоточек!
Мы с Удивидем прислушались и услышали сереб­ряный звон, как будто молоточки что-то пели: дзиньк- стень-свет-тень-дзиньк-стень-ночь-день. И вдруг к звону примешался цокот маленьких копыт. Не успел я сообразить, что это, как перед нами встала воспи­тательница. Она смотрела на меня сердито.
-Это уже безобразие, слышишь?! Безобразие! Где ты был?
Она дёрнула меня за руку. Молоточек упал и перестал звенеть.
-Где ты пропадал? Куда ты опять удрал?
-Я не удирал, — сказал я.
-Ты удрал. Все дети как дети, а ты… Где ты был, отвечай!
-В ухе, — сказал я.
-В каком ухе?
-У кошки.
-Сумасшедший, — успокоилась воспитатель­ница.
-Простите, что я вмешиваюсь, — сказал тогда Удивидь...
-Вы кто? — спросила воспитательница. — В спальню, гражданин, вход воспрёщен. Вы отец?
-Да! — крикнул я.
-Что ты кричишь? — сказала воспитательница. А Удивидю она сказала: — Могли бы чаще заходить к сыну, а то вот что получается...
-Я хотел попросить… Позвольте нам поехать на один день в город. У меня выходной, я обещал ему провести этот день вместе, а другого свободного дня не будет.
-Пожалуйста, — сказал я, — пожалуйста.
И воспитательница вдруг улыб­нулась:
-Ну что с вами делать!
… Так оказались мы с Удивидем на автобусной остановке. Отсюда ехали большие мягкие автобусы в город.
Я сел к окну, чтобы всё видеть.
-Билеты, — сказала кондук­торша. — На мальчика берёте?
-Нет, — сказал я. А Удивидю я объяснил: дети дошкольного воз­раста ездят без билетов.
-Это напрасно, — сказал Удивидь. — Дети дошкольного возра­ста — это взрослые люди. Как ты думаешь?
Автобус тронулся, и я достал из кармана компас, включил его и установил на ладони. Автобус тряс­ло, но всё-таки было видно: мы едем на юго-восток.

И вот мы приехали в город.
Я про все позабыл как только мы приехали. Удивидь держал меня за руку и мы ходили и все покупали. Сначала газированную воду, потом шоколад, а потом воздушные шары. Они сами летали, рвались из рук прямо в небо. И как только я увидел их, так сразу же захотел подержать их в руках. И Удивидь захотел. Он сказал:
-Встанем в очередь?
В этих шарах сидела, наверное, какая-то птица, поэтому они так рвались из рук.
Я спросил Удивидя:
-А что там внутри за птица?
-Наверное, жар-птица,—ска­зал Удивидь.
В красном шаре был пожар, в жёлтом горело солнце, и все шары бились и хотели улететь.
-А ты хотел бы настоящую жар-птицу увидеть?— спросил Уди­видь.
-А где она?
-В зоопарке, наверное. Там много птиц и среди них, наверное, найдётся жар-птица. Ты в зоопарке давно не был?
-Давно!—закричал я. — Очень давно!
-Вот и хорошо, — сказал Уди­видь. — Мы идём в зоопарк.
В зоопарке в клетках прыгали обезьяны. Они цеплялись за сетку сиреневыми руками и во все глаза смотрели на детей. Интересно, что думают про нас обезьяны? Может быть, они завидуют нам, что мы умеем говорить и ходим на свобо­де? Но ведь они так здорово кувыр­каются и взбираются по стенке. Если бы я умел так, я бы забрался на даче на дерево, на самую верх­нюю вершину, и сидел бы там и смотрел вниз, и всё видел. Зато меня никто не ви­дел бы. Только Удивидю я бы подал знак. Ну и, конечно, пришлось бы слезть, если бы мама приеха­ла. Но ведь слезть и залезть — это было бы так просто. Я бы мог даже раскачиваться на ветке.
-«Вправо, влево, вверх и вниз, а кто может, до­тянись!»
После обезьян мы пошли к хищникам.
Лев смотрел на нас. Он метался из угла в угол, и светлая кисточка на хвосте дрожала. И но его блестящей шкуре пробегала дрожь.
-Хочет в Африку, сказал Удивидь. — Ему, наверное, джунгли даже во сне снятся.
-Разве зверям снятся сны?
-Конечно. Каждый видит своё: белые медве­ди— северные льды, тигры — заросли, а орлу, навер­ное, снятся горы.
-А кому ничего не снится?
-Я думаю, мышам. Ведь мыши ночью не спят.
-А что они делают?
-Выходят на охоту за зерном и крошками, про­сто гуляют, дышат свежим воздухом.
-А в зоопарке мыши живут?
-Живут, но без про­писки.
-Как это — без про­писки?
-Ну, значит, не на законных основаниях, как лев или обезьяны. Где-ни­будь под складом, где хра­нится зерно, мыши осно­вали свою маленькую ко­лонию и в тишине, вдали от глаз, живут себе, пожи­вают.
Мы сидели с Удивидем на скамейке около пруда. Пригревало солнце. Шары подпрыгивали у меня в руке. Вставать не хоте­лось, хотелось сидеть и си­деть и слушать Удивидя.
Днём эти мыши пря­чутся в норе, ведь никому не хочется на них смот­реть. А ночью вылезают погулять и поговорить...
Интересно, о чём гово­рят мыши? И какие у них голоса? Я стал думать про мышей, про то, как выле­зают они ночью, когда весь зоопарк уже спит, думал- думал и закрыл глаза.

Наступила темнота, и в темноте я услышал какой-то шорох. Может быть, это разговаривали мыши?
Их было двое, молодая и старая. Сначала я не мог разобрать, о чём они говорят, и только потом понял, что молодая мышь жалуется старой:
-«Здесь на нас не обращают никакого внимания. Все вертятся вокруг слонов и тигров, как будто мы — не животные».
-«Но ведь лев — большой, а слон — даже страшно представить, какой большой, сто тысяч мышей мень­ше, чем один слон», — сказала старая мышка с белы­ми усами.
-«Если бы нас посадили в клетку и так с нами возились, мы бы тоже выросли большими»,— ворчала молодая мышь.
-«Но у слона хобот!»
-«Хобот? — удивилась старая и потрогала усы. — А зачем нам хобот?»
-«Чтобы быть как слон. Разве тебе не надоела та­кая жизнь: красть зерно у попугаев! Кстати, сегодня ночью из зоопарка сбежит лев. Он решил удрать в Африку».
-«Мы займём его клетку! Может быть, из нас вы­растет лев!»—обрадовалась молодая мышь.
Я не слушал дальше разговора двух мышей. Я мчался к клетке со львом. Неужели я не успею и не застану его? Лев ходил в нетерпении, но, увидев меня, остановился. Глаза у него были как жёлтая пустыня, и я храбро пошёл по этой пустыне.
Мне было страшно, песок осыпался и двигался под ногами, я терял равновесие, взмахивал руками, чтобы не упасть, очень боялся, но шёл вперёд. Когда мой нос обожгло дыхание льва, я остановился.
-«Возьми меня с собой! Мне надо в Африку. Надо увидеть бушбэби».
Лев ничего не ответил, тряхнул гривой и подста­вил спину. Я думал, что свалюсь с этой блестящей гладкой спины, поэтому покрепче уцепился за гриву.

И тогда, медленно и осторожно, так, чтобы не хруст­нул песок, лев пошёл по саду. Пруд был как разли­тые чернила, и на нём спали лебеди. Где-то вздохнул и зачесался волк. Пробормотали что-то сонные по­пугаи, а сторож, закутанный в тулуп, не шевельнул­ся. Он крепко спал. Лев, пригибаясь на лапах, про­шёл мимо.
И как только ворота остались позади, мы помча­лись изо всех сил. Засвистело в ушах, закрутилось перед глазами, замелькали дома и деревья, трамвай­ные рельсы слились с проводами, мы неслись как ветер. Мы летели под красный свет, и никто нас не останавливал.
И вдруг — резкий свист. Милиционер на мотоцик­ле мчался изо всех сил и дул в свисток. Мы вскочили на мост и помчались через Неву, мотоцикл — за на­ми. Он был всё ближе и ближе. И тогда я вспомнил про шары. Шары, надутые газом, которые рвались вверх, как птицы, и плясали у меня в руке, потому что я сдерживал их.
Я раскрутил нитку и полетел. Лев остался внизу, а меня воздушные шары поднимали всё выше и вы­ше, и милиционер, остановив мотоцикл, задрал голо­ву, смотрел вверх, следил за мной и даже помахал мне рукой. И я помахал ему рукой. Становилось всё страшнее и страшнее.
«Неужели я лечу к солнцу?»
Воздух был холодный, как газированная вода. И в газированной воде, как пузырьки, блестели звёзды.
Вдруг яркий луч ударил мне в глаза. Я зажму­рился, потёр глаза кулаком, а когда раскрыл их, увидел солнце и лицо Удивидя. Он улыбался.

-А лев? — спросил я.
-Что лев? Он тоже, наверное, вздремнул в своей клетке. Ну, двинулись?
-Да. К бушбэби.
-Согласен. Но как мы до них доберёмся?
-Через океан.
-Через какой? Океанов-то много. К какому на­правимся?
-Я не знаю.
-Я тоже не знаю.
-Тогда у мамы спросим!—обрадовался я.— Мама знает! Мы к ней в библиотеку пойдём и спро­сим.
-В библиотеку? — сказал Удивидь.
-Ну да, в библиотеку. Вот она обрадуется.

* * *
-«Кто последний?» — спрашивает мама, когда ви­дит очередь.
-Кто последний? — спрашиваю я у людей с тол­стыми портфелями в маминой библиотеке.
-Я, — говорит один человек и не смотрит на ме­ня: он читает книгу. Он постригся наголо, и голо­ва у него совсем круглая. И блестит, как фонарь в Екатерининском саду.
Я задрал голову, чтобы разглядеть, а моя шапка свалилась. Я наклонился, а человек шагнул и насту­пил на шапку. Большой ботинок стоит на козырьке. Я его толкаю — он не двигается. Я ему говорю:
-Пожалуйста, подвиньтесь.
Он стоит. Тогда я постучал по коленке.
-Что здесь делаешь? — сказал человек.
-Стою, — сказал я.
-У меня на ноге. — сказал кто-то.
Я посмотрел вниз. И правда: я стоял на какой-то ноге. Я сразу, конечно, сошёл и сказал:
-Извините.
Мама говорит, что извиняться надо всегда, что от этого никому ничего, кроме хорошего, не будет. Все снова выстроились в очередь, и только человек с круглой головой разглядывал меня.
-Ты откуда? — спросил он.
-Из зоосада,—сказал я.
Он засмеялся. Как будто из него что-то выпрыг­нуло, короткое и круглое, и отскочило ко мне. И я тоже засмеялся.
-Товарищ милиционер, здесь ребёнок! — крик­нул кто-то.
-Ваш ребёнок? — спросил милиционер Уди- видя.
-Мой.
-А почему он оказался в Публичной библио­теке?
-Здесь работает его мать.
-А пропуск у вас есть? — спросил милиционер.
-Нет. У нас нет пропуска.
-А телефон вы знаете? — спросил милицио­нер. — Телефон своей жены.
-Телефон семь — четырнадцать, — сказал я. Я сразу запомнил это, когда мне исполнилось семь лет, потому что семь — это мне лет, а четырнадцать мне будет ещё через семь. — Четырнадцать будет через семь, — сказал я.
-Странный ребёнок! — сказал тонкий голос сзади.
-Вот телефон, — сказал милиционер и протянул Удивидю трубку.
-Семь — четырнадцать, — сказал Удивидь и протянул трубку мне.
-Мама! — крикнул я.
-Ах! — Что-то булькнуло в трубке, как будто мама захлебнулась. — Что такое? Как? Почему? Где?

-Господи! — говорила мама, и всплёскивала ру­ками, и щупала, гладила, обшаривала меня.
Очередь, наверное, смотрела на нас, и, наверное, всю эту историю видел мой Удивидь. Я завертел го­ловой. Удивидя не было. Я оттолкнул маму, но за спиной у неё тоже никто не стоял. Я вырвался и нырнул в очередь, бросился к дверям, попал под ноги какой-то тётке, тётка шарахнулась, задела огромную тяжёлую дверь, дверь захлопнулась с гро­хотом. У меня звенело в ушах. Я стоял один на улице. Удивидь ушёл.
Я побежал к Невскому, но остановился. Смешно бежать, если человек ушёл неизвестно куда.
Кто-то легко дотронулся до моего плеча. Я огля­нулся. Мама стояла возле.
-Тебе трудно со мной? — спросил я.
Мама кивнула. Волосы у неё висели на одну сторону, как грива у льва. Я погладил волосы.
-Он ушёл, — сказал я.
-Кто он?
-Удивидь.
-Нет никакого Удивидя, — упрямо сказала мама.
-Нет, — согласился я. — Но был. А то как же я попал сюда?
-А как ты попал сюда? — спросила мама.
-Меня привёз Удивидь.
-Ты просто сбежал. А ведь ты дал мне слово.
-Разве можно дать слово? Слово — не вещь. Его нельзя ни дать, ни взять, — сказал я.
Но мама не согласилась:
-Вот и нет. Слово — это самая главная, самая основная вещь на земле. Всё хорошее на земле — от того, что люди держат слово.
-В чём держат? В руке?
-В сердце, — сказала мама.
-Значит, его нельзя увидеть? — спросил я.
-А разве существует только то, что можно уви-деть? Вот воздух… ты его видишь? Нет! Но ты ды­шишь им, и без воздуха жить нельзя. И есть много на земле вещей, которые нельзя ни увидеть, ни по­трогать, но без которых нет жизни.
Это, наверное, мама сказала правду. Ведь если бы слово нельзя было дать и держать, то Удивидь ни­когда бы не бросил свою электростанцию и не пошёл бы искать меня в детский сад, и не привёз бы меня в Ленинград, и я бы не встретился с мамой. Это всё случилось потому, что он дал мне слово, и я крепко держал его.
Я разжал кулаки. Слово, которое дал мне Уди­видь, подпрыгнуло, закачалось и стало медленно.под­ниматься вверх. Всё выше и выше. Ведь Удивидь ушёл.

Продолжение здесь.<

18:01
59
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...